6 июня в России отмечается Пушкинский день и учрежденный ООН междкнародный День русского языка, приуроченные ко дню рождения великого поэта Александра Сергеевича Пушкина.
Федерация бокса Челябинской области не могла остаться в стороне от такого события, особенно учитывая, что Челябинск — культурная столица России-2027. Тем более, что Александр Сергеевич подарил нам не только современный русский язык, но и был одним из первых энтузиастов бокса в стране.
Тактика, а не сила
Мы привыкли к парадному портрету поэта: кудри, бакенбарды, задумчивый взгляд в окно. Кажется, что если этот человек и занимался спортом, то разве что фехтованием — и то исключительно ради дуэльного кода. Но правда в том, что Александр Сергеевич был не просто «наше всё». Он был настоящей грозой для любого, кто рискнул бы встать напротив.
Представьте только: Россия начала XIX века, в столицах правят балы и французский язык, а Пушкин... учит семилетнего мальчика пробивать джеб. Это не шутка и не вымысел спортивных историков. Это воспоминание самого ученика — князя Павла Вяземского, сына ближайшего друга поэта.
Цитата первая, от которой становится жарко: «В 1827 году Пушкин учил меня боксировать по-английски, и я так пристрастился к этому упражнению, что на детских балах вызывал желающих и нежелающих боксировать, последних вызывал даже действием во время самих танцев» . Источник: мемуары князя Павла Вяземского, опубликованные в «Русском архиве».
Обратите внимание на слова: «по-английски». В ту пору в России процветала своя, исконная традиция — кулачные бои «стенка на стенку» с размашистыми ударами и захватами. Английский же бокс был интеллектуальной игрой: уклоны, короткие прямые тычки, работа корпусом. И Пушкин, поэт с живым математическим умом, предпочёл именно тактику, а не грубую силу.
Откуда у классика взялись перчатки? Три следа
След первый — Байрон. Пушкин боготворил английского бунтаря, и тот, как выясняется, был не просто поэтом, но и завсегдатаем лондонских рингов. Байрон регулярно тренировался с бывшим чемпионом Англии Джоном Джексоном. Быть романтиком в 1820-е значило уметь постоять за себя с кулаками.
След второй — вояки, вернувшиеся из Европы. После наполеоновских войн русские офицеры привезли из Англии не только сёдла и амуницию, но и первые книги о «правильной драке». Легко представить, как поручик Михаил Щербинин, бравший пару уроков у самого Джексона, вечерами показывал Пушкину стойку и защиту под бокал портвейна. Прямых записей «тренерских дневников» не сохранилось, но историки сходятся во мнении: именно через эту среду поэт и прикоснулся к науке удара.
След третий — книжный. Тогда уже вышла легендарная «Боксиана» Пирса Игана — что-то вроде первого учебника и одновременно гламурного журнала о чемпионах. Пушкин, глотавший любые западные новинки, почти наверняка её листал. А может, и выписывал из Лондона через друзей. Так или иначе, терминологию он знал назубок.
Поэт с железной хваткой
Портрет Пушкина как хилого интеллигента разбивается о свидетельства современников. Павел Анненков, первый серьёзный биограф, писал, что поэт обладал «крепкой, мускулистой и гибкой фигурой». Он часами плавал в холодной воде, гонял пешком десятки вёрст, лихо фехтовал. А главное — сам себя он никогда не считал кабинетным затворником.
Строчка из южного периода звучит как кредо:
«Мне бой знаком — люблю я звук мечей;
От первых лет поклонник бранной славы,
Люблю войны кровавые забавы,
И смерти мысль мила душе моей»
(стихотворение «Мне бой знаком...», 1820 год).
Это не метафора и не литературный приём. Пушкин в ту пору в самом деле жил на пределе: южная ссылка, дуэли, рискованные истории. И он искренне наслаждался этим накалом.
В письме к жене Наталье Николаевне (1836 год) он иронично вспоминал молодёжные гулянки: «Разве в наше время, когда мы били немцев в „Красном кабачке“, и нам не доставалось, и немцы получали тычки сложа руки?».
Этот фрагмент — ключ к пониманию. «Тычки» — слово, нехарактерное для русского кулачного боя, который знал только «удар» (с плеча, с разворота). А вот короткий, точный тычок — это чистый английский бокс, тот самый джеб. Пушкин не просто дрался — он вербально разделял техники. Стиль узнаваем.
Подарок, которого мы не замечаем каждый день
Случайно ли, что мы говорим «бокс» и «боксировать»? Да, эти слова пришли к нам из Англии. Но кто сделал их русскими? Александр Сергеевич Пушкин. В его языке «английская болезнь» высшего света превратилась в органичный оборот. Писатель Владимир Набоков, комментируя «Евгения Онегина», прямо указывал на любовь поэта к этому виду единоборств. И если бы не Пушкин, возможно, сегодня мы называли бы ринг как-нибудь иначе — «кулачная площадка» или «квадрат боя». Но мы говорим «бокс, ринг». И звучит это по-русски именно благодаря ему.
Альтернативный финал
А теперь давайте представим альтернативную историю. 27 января 1837 года, Чёрная речка. Вместо дуэльных пистолетов — мягкие перчатки и рефери. Вместо смертельного выстрела — гонг. Пушкин выходит против Дантеса в формате поп-ММА: три раунда, жёстко, но по правилам. У поэта — школа английского бокса, дистанция, «тычок» и бешеная подвижность. У Дантеса — разве что армейская хватка.
Что происходит? К исходу второго раунда француз «горит»: Пушкин сушит ему корпус, уходит от атак и точечно вскрывает защиту. В третьем Дантес падает после точного удара в печень. Никакой трагедии, никакого «Погиб поэт! — невольник чести...» Вместо этого Пушкин, залитый потом, поднимает перчатку к небу. Подходит к микрофону и читает свежие строчки, написанные в перерыве между раундами.
Русская литература сохраняет гения ещё на двадцать лет. А мы напоминаем, что решить спор честно на ринге гораздо благороднее, чем хвататься за оружие. И Пушкин, вне всяких сомнений, одобрил бы такой расклад.
С днём рождения, Александр Сергеевич! Вы были настоящим бойцом.
Тактика, а не сила
Мы привыкли к парадному портрету поэта: кудри, бакенбарды, задумчивый взгляд в окно. Кажется, что если этот человек и занимался спортом, то разве что фехтованием — и то исключительно ради дуэльного кода. Но правда в том, что Александр Сергеевич был не просто «наше всё». Он был настоящей грозой для любого, кто рискнул бы встать напротив.
Представьте только: Россия начала XIX века, в столицах правят балы и французский язык, а Пушкин... учит семилетнего мальчика пробивать джеб. Это не шутка и не вымысел спортивных историков. Это воспоминание самого ученика — князя Павла Вяземского, сына ближайшего друга поэта.
Цитата первая, от которой становится жарко: «В 1827 году Пушкин учил меня боксировать по-английски, и я так пристрастился к этому упражнению, что на детских балах вызывал желающих и нежелающих боксировать, последних вызывал даже действием во время самих танцев» . Источник: мемуары князя Павла Вяземского, опубликованные в «Русском архиве».
Обратите внимание на слова: «по-английски». В ту пору в России процветала своя, исконная традиция — кулачные бои «стенка на стенку» с размашистыми ударами и захватами. Английский же бокс был интеллектуальной игрой: уклоны, короткие прямые тычки, работа корпусом. И Пушкин, поэт с живым математическим умом, предпочёл именно тактику, а не грубую силу.
Откуда у классика взялись перчатки? Три следа
След первый — Байрон. Пушкин боготворил английского бунтаря, и тот, как выясняется, был не просто поэтом, но и завсегдатаем лондонских рингов. Байрон регулярно тренировался с бывшим чемпионом Англии Джоном Джексоном. Быть романтиком в 1820-е значило уметь постоять за себя с кулаками.
След второй — вояки, вернувшиеся из Европы. После наполеоновских войн русские офицеры привезли из Англии не только сёдла и амуницию, но и первые книги о «правильной драке». Легко представить, как поручик Михаил Щербинин, бравший пару уроков у самого Джексона, вечерами показывал Пушкину стойку и защиту под бокал портвейна. Прямых записей «тренерских дневников» не сохранилось, но историки сходятся во мнении: именно через эту среду поэт и прикоснулся к науке удара.
След третий — книжный. Тогда уже вышла легендарная «Боксиана» Пирса Игана — что-то вроде первого учебника и одновременно гламурного журнала о чемпионах. Пушкин, глотавший любые западные новинки, почти наверняка её листал. А может, и выписывал из Лондона через друзей. Так или иначе, терминологию он знал назубок.
Поэт с железной хваткой
Портрет Пушкина как хилого интеллигента разбивается о свидетельства современников. Павел Анненков, первый серьёзный биограф, писал, что поэт обладал «крепкой, мускулистой и гибкой фигурой». Он часами плавал в холодной воде, гонял пешком десятки вёрст, лихо фехтовал. А главное — сам себя он никогда не считал кабинетным затворником.
Строчка из южного периода звучит как кредо:
«Мне бой знаком — люблю я звук мечей;
От первых лет поклонник бранной славы,
Люблю войны кровавые забавы,
И смерти мысль мила душе моей»
(стихотворение «Мне бой знаком...», 1820 год).
Это не метафора и не литературный приём. Пушкин в ту пору в самом деле жил на пределе: южная ссылка, дуэли, рискованные истории. И он искренне наслаждался этим накалом.
В письме к жене Наталье Николаевне (1836 год) он иронично вспоминал молодёжные гулянки: «Разве в наше время, когда мы били немцев в „Красном кабачке“, и нам не доставалось, и немцы получали тычки сложа руки?».
Этот фрагмент — ключ к пониманию. «Тычки» — слово, нехарактерное для русского кулачного боя, который знал только «удар» (с плеча, с разворота). А вот короткий, точный тычок — это чистый английский бокс, тот самый джеб. Пушкин не просто дрался — он вербально разделял техники. Стиль узнаваем.
Подарок, которого мы не замечаем каждый день
Случайно ли, что мы говорим «бокс» и «боксировать»? Да, эти слова пришли к нам из Англии. Но кто сделал их русскими? Александр Сергеевич Пушкин. В его языке «английская болезнь» высшего света превратилась в органичный оборот. Писатель Владимир Набоков, комментируя «Евгения Онегина», прямо указывал на любовь поэта к этому виду единоборств. И если бы не Пушкин, возможно, сегодня мы называли бы ринг как-нибудь иначе — «кулачная площадка» или «квадрат боя». Но мы говорим «бокс, ринг». И звучит это по-русски именно благодаря ему.
Альтернативный финал
А теперь давайте представим альтернативную историю. 27 января 1837 года, Чёрная речка. Вместо дуэльных пистолетов — мягкие перчатки и рефери. Вместо смертельного выстрела — гонг. Пушкин выходит против Дантеса в формате поп-ММА: три раунда, жёстко, но по правилам. У поэта — школа английского бокса, дистанция, «тычок» и бешеная подвижность. У Дантеса — разве что армейская хватка.
Что происходит? К исходу второго раунда француз «горит»: Пушкин сушит ему корпус, уходит от атак и точечно вскрывает защиту. В третьем Дантес падает после точного удара в печень. Никакой трагедии, никакого «Погиб поэт! — невольник чести...» Вместо этого Пушкин, залитый потом, поднимает перчатку к небу. Подходит к микрофону и читает свежие строчки, написанные в перерыве между раундами.
Русская литература сохраняет гения ещё на двадцать лет. А мы напоминаем, что решить спор честно на ринге гораздо благороднее, чем хвататься за оружие. И Пушкин, вне всяких сомнений, одобрил бы такой расклад.
С днём рождения, Александр Сергеевич! Вы были настоящим бойцом.
